“Параллель” – Пролог

Первый контакт


Элена
Тихий океан, близ побережья штата Орегон, август 2012

Хотелось плакать, но слёзы не наворачивались – они не на кого бы не подействовали, потому что вокруг никого не было. Где-то слева, на востоке, прятался берег Орегона, а вокруг был сплошной бесцветный туман – проклятый туман, к которому Элена теперь испытывала глубокое, интимное чувство ненависти, смешанное со страхом. Океан подгонял волнами сзади, ветер не ослабевал и изменений в погоде не предвиделось. Будь то зима или лето, здесь всегда властвовали сильный холодный ветер и огромные волны, что разбивались о берег там, в трёх-пяти километрах слева.

Это был Тихий океан. Пять лет после того, как Мег с Эленой влетели в пролив Хуан да Фука, несомые штормом, они снова бились с ним, следуя на этот раз на юг: из Канады к штату Калифорния.

Элена глянула влево – в сплошной бледной серости образовался прорыв, там что-то желтело. Тонкие полоски песка перемеживались с тёмной растительностью. Это был берег Орегона. По какой-то причине здесь и сейчас в тумане образовалась брешь и Элене были дарованы эти несколько минут видимой земли. О том, чтобы ступить на землю, мечтать не приходилось. Эта часть тихоокеанского побережья Северной Америки – побережье США – из-за частых штормов, низкой температуры и огромных волн была смертельно опасной. Кроме того, в смысле бухт здесь не было ни сучка ни задоринки – одна сплошная, почти прямая, береговая линия.

До следующей якорной стоянки или хоть какого-то человеческого поселения было ещё несколько дней и ночей всё в том же обволакивающем холодном тумане. Казалось, время остановилось и, кроме белой палубы яхты и холодно-бесцветного тумана, плотно обволакивающего её, на свете ничего нет и больше никогда не будет.

Страшные мысли о бесконечной безысходности сами лезли в голову. Это состояние походило на бред – когда ты часами смотришь на волны и вглядываешься в туман. Когда пару дней назад они с Мег вышли в Тихий океан из пролива, когда впервые окунулись в эту полосу тумана, Элене стало дурно: ощущение было такое, что вокруг ничего не было, что всё, что она знала до этого момента – мир с его континентами и цивилизациями – исчезло. Лишь очертания берега на дисплее планшета с линией их курса и точка позиции яхты подтверждали, что Элена с Мег всё же существовали, что были на Земле, а не зависали в безграничном пространстве незнакомой планеты, где единственной субстанцией была вода, воплощённая в океане и капельках тумана.

Чтобы хоть как-то скоротать время и напомнить себе о мире людей, о земле, Элена вернулась в кокпит с наушниками и телефоном, на котором хранила несколько песен. Слева всё ещё желтел берег, было за что зацепиться глазам, можно было отвлечься от страха и одиночества и представить земную жизнь, растения, тепло солнца.

Из всех этих скитальческих мореходных лет, когда бежала из России, и потом, когда они с Мег переехали на яхту окончательно после продажи дома, сейчас Элене было особенно тяжело. Год странствия в Канаду, почему-то, таким страшным не был. Тогда они с Мег были вместе и этого было достаточно. Тогда мореходство и яхта были для них новшеством и, казалось, впереди их ждут лишь победы, триумф и сплошное безоблачное счастье.

Изменения стали приходить постепенно. “Любовная лодка” разбивалась. Только она разбивалась не о быт – а о бездушие “системы” и даже людей, населявших страну под названием “Канада”, столкнуться с которым Элена никак не рассчитывала, потому что целый год существовала только с Мег, знала только любовь, уважение и взаимопонимание. Компания друг друга никак не подготовила их с Мег к реальности, которая поджидала их на земле, среди людей. Задумываться о будущем тогда, по дороге в Канаду, просто было некогда, нужно было бежать: сначала из России, а потом, кажется, от всего мира, только чтобы быть собой, чтобы быть вместе.

Вглядываясь в бежевую полосу, которая была берегом, Элена усмехнулась: “Красивый он…” Ей вспомнились слова матери Мег о береге Орегона. Двое редко переписывались, и в последнем своём письме Мег мать выбрала эту безопасную тему. На всякие упоминания неприятностей, то есть реальной жизни, мать Мег отвечала укором или меняла тему. Так в последнем письме, когда узнала, что дочь пробиралась на юг побережьем, которое было гибельным местом для небольших судов, она писала Мег о красоте побережья Орегона.

Чёрные мысли продолжали лезть в голову. “Надо подумать о чём-то хорошем.” – Элена держалась одной рукой за ворот куртки, чтобы не пустить ветер вовнутрь. Но как трудно найти что-то хорошее в голове, когда тебя трясёт от холода, когда вокруг лишь белая бездна тумана и бездушные волны в двадцати метрах видимости. Как же невыносимо страшно осознавать, что у тебя нет дома, что на целой планете тебя никто не ждёт, что идти в сущности некуда и что твоим пристанищем на всё видимое будущее стал океан.

Хорошо, что была Мег. Как и прежде, Элена с Мег были неразлучны и выживали, кажется, только потому что были вместе. Элена боялась подумать, что бы с ней сталось, исчезни однажды Мег. Это был бы конец. Кроме Мег никого и ничего у Элены на свете не было. Только Мег, да она сама. И пожалуй, всё также вот эта яхта.

Песни в наушниках сменялись одна другой. После очередной паузы зазвучала музыка из фильма “Цыган”.

“Чёрт подери…” – у Элены заныло сердце. Она полюбила эту мелодию давно, лет с семи. Тогда фильм шёл по советскому телевидению и Лена застывала на месте каждый раз, когда музыка венчала окончание очередной серии. Это была какая-то неведомая, но реальная сила. Это было чудо. От него было хорошо и тепло: у Лены были мама и папа, был дом. Девочка млела от музыки, от безопасности, от уверенности, что завтра будет прекрасным и что её любят. Кажется всё чудесное, что Лена испытала к своим семи годам, воплощалось в этих вкрадчивых, манящих, многообещающих звуках музыки. Это был мир любви.

Слёзы потекли потоком, Элена их не останавливала, знала, что не сможет остановить. “Мама, мамочка, где же ты? – кричала Элена про себя, чтобы не выдать своего отчаяния Мег. – Где ты?!”

Неужели всё пропало, неужели признание, участие её матери никогда не вернутся, не проявятся снова? Сколько бы, кажется, лет не проходило, а Элена всё верила, что придёт день и мать дотянется до неё, скажет слова, которые изменят всё, снесут всё то, что она с ней сделала, потому что это больше будет не важно. Потому что самое-то главное, что детство не было ложью, что мать беспокоится за неё и хочет ей счастья.

Ничьё участие в жизни так не было необходимо Элене, как участие её матери. Только сейчас, когда они с Мег снова выживали в жутком океане на небольшой парусной яхте, когда ни одно место в мире не было ей домом, когда хоть какие-то безопасность и человеческое присутствие сводились к побережью небольшого числа стран, куда ей, по-прежнему беженке, разрешался въезд, Элену огорошила реальность: участия матери в её жизни больше никогда не будет, а её дом – это Мег и их яхта, окружённая океаном.

Брешь в тумане стала затягиваться, берег исчезал. Приличный кусок его превратился в узкую полоску, но и та скоро исчезла. Мир снова стал сплошной белой промозглой завесой. А для двоих, что пытались здесь выжить и добраться до солнца, был ещё и этот остров в тумане и жизни – их яхта, которая, поднимаясь и опускаясь на волнах, продвигалась на юг.

Серые металлические волны разбивались о камни на берегу Орегона. Сильный ветер по-прежнему нёсся с северо-запада.

* * *

Елена
Россия, г. Иваново, май 2005

Елена почему-то проснулась. Она какое-то время смотрела в темноту, вызывая ощущения и картины разбудившего её сна. Что это было? Яхта? Океан? Какой-то берег, которого она никогда не видела. Неприятное и липкое чувство тревоги заставило её подняться и сесть на диване.

В квартире никого, кроме Елены, не было. Это была ночь с пятницы на субботу – благодатная ночь, когда Елена могла быть сама собой, поскольку вокруг не было наблюдателей, не было событий, мыслей и чувств, вызванных другими. На два дня и две ночи Елена принадлежала сама себе и могла наконец прислушаться к себе, убаюкать, успокоить себя и пусть на несколько часов претвориться, что жизнь, будущее не так страшны, что есть надежда на какой-то другой, счастливый, исход.

Елена с трудом разлепила веки – она проплакала чуть не весь вечер. Что же это значит? Что всё кончено? Но кому известно, что что-то начиналось, что что-то было. Кроме её и Натальи никто этого не знает, и их встречи, их такие недолгие отношения умрут, не увидав света, выплеснутые лишь в шёпоте, в полутьме, спрятанные от мира. А были ли это, вообще, отношения, раз им не было свидетелей? Скорее, это была обречённая на провал секретная операция, продолжительностью в месяц. А Наталья с Еленой были её единственными участниками и свидетелями. Теперь всё было как прежде – пустота.

Елена поднялась с дивана и, ступив несколько шагов по ковру, села в своё офисное кресло. Сейчас было легче: сидеть вот так, в темноте, прислушиваясь к себе, выслушивая себя. Включать компьютер больше не было надобности – Наталья более не присылала ей ни пламенных посланий, ни планов на будущие встречи. Елена даже почти сожалела, что вчера случайно застукала Наталью на сайте, когда та якобы была на даче с родителями. Не узнай она, что Наталья лгала, Елена ещё несколько дней просуществовала бы в этом подвешенном, опьяняющем состоянии, когда она была связана с этой женщиной, пусть и скрытой ото всех, связью, когда всё было возможно и прекрасно, потому что они продолжали видеть друг друга.

Конечно ничем хорошим это не закончилось бы. Будущих событий Елена предсказать не могла, но чувствовала, догадывалась там, внутри себя, где разум всегда ссылается на реальность и так холодно останавливает все начинания сердца. Конечно, быть вместе им не дали бы, растоптали бы их привязанность друг к другу, унижали бы, уничтожали бы каждый по-своему. Елене пришлось бы иметь дело с родителями, а Наталью уже сживали со света её муж и родители, припугивая забрать у неё детей и рассказать о её “извращённости” на работе. Это поэтому, заключила Елена, Наталья была вынуждена прекратить их встречи – её припёрли к стенке, оставляя ей один единственный манёвр – капитуляцию.

У самой Елены дела обстояли не лучшим образом. Эта ночь, да ещё одна пройдут, с дачи вернуться родители и всё начнётся по-старому: настоящая Елена исчезнет, ей на смену придёт та восковая кукла, которую лепила из неё мать. Восковая кукла с восковым же будущим, которое Елена каждый день, засыпая, с ужасом себе представляла. Будущее складывалось из решений матери – Елена этого ещё не осознавала, но всё явственнее чувствовала боль, которую приносил ей каждый новый день.

Но что это за парусная яхта? Елена никогда не видела яхты, никогда не была в море. Что могло вызвать этот сон? Словно в поисках ответа, девушка включила настольную лампу. Может быть фильм? Нет, ничего подобного по телевизору не показывали. О мореходстве у Елены не было вообще никаких ассоциаций, никаких знаний. Она видела лес мачт и море лишь однажды, когда этим летом ездила в Турцию. И это тогда, когда она впервые оказалась за пределами России, вдали ото всех, кого знала, Елену впервые охватило необузданное, какое-то древнее требовательное, идущее из глубины веков и даже тысячелетий, желание, необходимость свободы: когда ты, как дикая газель или птица, следуешь своему чутью, выбираешь свой собственный путь. То, что её тогда сопровождал ненавистный Дмитрий, только усиливало это ощущение.

Нет, вокруг не было ничего связанного с морем. Разве только фигурка моряка, что сидел на детских счётах. Елена взяла моряка в руки. Она купила его в Санкт-Петербурге, во время экскурсии по “Авроре”. Мужичок, скорее всего, был боцманом, потому восседал так вельможно, свесив одну ногу и облокотившись о колено другой, и хитро смотрел на тебя, словно знал ответы на все вопросы в мире.

Елена вернула моряка на место и выключила свет. В постели, закрывая глаза, она надеялась не увидеть снова этот страшный сон, где не было ничего, кроме моря, яхты и страха.

 

error: Content is protected !!