“Параллель” – глава 1

“Йорктон”


Элена
Чарльстон, Южная Каролина, США, 2018 год

Здесь было хорошо – прохладно. Во всех же остальных отсеках корабля воздух не охлаждался кондиционерами, поэтому жара не оставляла тебя нигде. Элена закрыла за собой стеклянную дверь, но дальше не шла, на экспонаты не смотрела, всё впитывала в себя прохладный высушенный воздух, доставляемый сюда по невидимым трубам.

В этой, первой комнате, на экране показывались и воспроизводились через динамики высказывания о свободе всевозможных известных личностей и простых американцев, имевших и не имевших отношение к армии, к военному делу. Элену особенно задели за живое слова Франклина Рузвельта. Задели, потому что, к сожалению, это означало борьбу, боль, потери. Свободы не дождаться, как шоколадки в кульке подарков на Новый год, она нигде никем не выдавалась: ни за деньги, ни за заслуги. Её нужно было добывать. А добывать, бороться, кажется, больше не было сил. Были силы лишь на то, чтобы бродить здесь, смотреть на экспонаты, не понимая ничего, не вдаваясь в детали, не читая объяснений на табличках.

Элена более не знала кого винить в её с Мег несвободе и не знала был ли смысл этим обвинениям. Будь то Канада, которая отказывалась давать Элене равные с Мег права, играя их жизнями, затягивая каждый этап процесса и само решение на годы и годы, российское подданство Элены, а не гражданство в какой-нибудь западной стране, или это их странствие через полпланеты, которое навсегда и бесповоротно их изменило – суть дела не менялась. Элена с Мег не могли более жить без абсолютной свободы, когда они сами решали, как пройдёт их день, когда они могли броситься в какой угодно уголок Земли, чтобы испытывать, познавать, испить до дна, всё, что можно было испить за короткую человеческую жизнь. Сердце требовало справедливости, переживаний, звало к неизведанным далям и уж точно не в Канаду, где на всяких мечтаниях приходилось ставить крест. Никаких позывов к жизни, никаких желаний у Элены в Канаде не было, будто сама жизнь превращалась в комнатное растение, которое без света неизбежно загибалось и в конце концов умирало. Ощущение зовущего блистательного мира исчезало, вокруг были лишь бесчисленные автомобили, хмурые запуганные люди, бескрайние холодные безжизненные провинции, переходящие в с северный полюс, и серые одинаковые дни, которые ни к чему, кроме смерти, не вели. Так дело обстояло для тех чужаков, у кого не было ключей к лучшей жизни – денег или храбрости распознать реальность и попытаться её изменить.

Одно было хорошо сейчас – прохлада и темнота в этом “Музее Славы”, устроенном на старом авианосце “Йорктон” времён Второй Мировой войны, который стал на вечную стоянку в городе Чарльстон в Южной Каролине. Элена медленно прохаживалась по комнатам музея, всё оттягивая тот момент, когда нужно будет потянуть за ручку и выйти в липкую духоту – на главную палубу с истребителями. Но делать было нечего, не оставаться же в музее навечно.

Элена с Мег могли приходить на авианосец каждый день. Заплатив совсем небольшую сумму, они стали членами фонда “Йорктон” и получили таким образом свободный доступ к кораблю. У Элены в нагрудном кармане рубашки сейчас лежала пластиковая карта, подтверждающая это. Иногда в одиночку, а в основном вместе с Мег, Элена изучила все открытые для посетителей пространства и отсеки, и в её голове постепенно сложилась полная картина – примерные планы палуб корабля. Авианосец был немаленьким даже по сегодняшним меркам и, чтобы передвигаться по нему, приходилось нешуточно напрягать котелок. Забравшись в какой-нибудь потаённый угол корабля, Элена любила находить оттуда выход и оказывалась в конце концов в ангаре – на главной палубе, где толпились туристы.

Так, блуждая по кораблю, они с Мег нашли однажды спрятанные от посторонних глаз отсеки в нижней кормовой его части. Там разобраться, что вело куда, было почти невозможно. Одно помещение со ржавыми перегородками и перекрытиями вело в другое ржавое помещение, пока всё это не кончалось тупиком – ржавым же бортом корабля, который во время отливов снаружи полностью обнажался, потому что судно сидело на дне.

Элена глянула на часы – было десять минут шестого. Народ должен был начать рассасываться, а кафе, через которое можно было пробраться в заброшенную часть, закрылось ещё в три часа. Елена вышла из музея Свободы и двинулась к кафе “Воительница” – так служившие когда-то здесь матросы называли свой авианосец.

Спустившись на один пролёт, Элена оказалась на палубе, расположенной под ангаром. В кафе никого не было. Кухня также не работала – дверь в камбуз и окно для передач были закрыты. Только плакаты на стенах с улыбающимися лицами пилотов, моряков и их семей, продолжали убеждать тебя, что быть убитым пулей или осколком – здорово.

Дверь-люк, ведущая в прилегающий обеденный зал, была, как всегда, приоткрыта. На потолке потрескивали люминесцентные лампы. Элена пересекла столовую и открыла очередную дверь. Эта дверь не была люком, как все другие проёмы на корабле, а была обычной дверью, установленной во вновь возведённой, никогда тут ранее не существовавшей, перегородке. Корабль потерпел серьёзные изменения в шестидесятые годы, когда на смену старым приходили новые технологии, и теперь, когда из боевого авианосца превратился в музей.

Элена закрыла за собой дверь. Здесь можно было передохнуть, здесь её навряд ли застукали бы. Официантам, которых нанимали для “образовательных” вечеров, заходить сюда не было надобности: здесь кончалась цивилизация – чистота и кондиционированный воздух – и начинались облезлые стены с потрескавшейся краской минувших десятилетий, ржавчина и неспрятанная проводка.

Открыв хлипкую дверь с табличкой “Только для персонала” и обогнув стены тамбура, в котором только что стояла, Элена наконец оказалась у спуска. Лестница была едва заметна. Элена на секунду задержалась, спускаться стала не сразу. Такое бывает, когда тебя что-то манит своей загадочностью и опасностью, и ты застываешь на мгновение, будто спрашиваешь себя “Зачем это мне? Ведь не делать этого безопаснее”. Но как не спуститься, когда перед тобой металлическая лесенка старого военного корабля с цепями вместо перил, а внизу слабый жёлтый свет освещает соблазнительную неизвестность? Елена двинулась вниз.

Без Мег рядом было страшновато. Во-первых, здесь, в тёмных заброшенных помещениях кто-нибудь мог запросто затаиться, а во-вторых, ту дверь, наверху, с табличкой, могли запереть и тогда выбраться отсюда, не осрамив себя криками о помощи и грохотом, было бы не возможно. Чтобы убедиться, что лестница наверх не испарилась, Элена глянула назад. Да, вот она, там же, хоть и еле видна в пыльной полутьме.

Здесь, в первой комнате, было не так страшно – здесь было кое-какое освещение. По правую руку вырисовывались ряды старых кресел-парт для подготовки пилотов к полётам с распоротой местами искусственной кожей, а по левую стоял стол для пинг-понга и коробки чего-то неопределённого. Страшно было впереди, в тёмном коридоре, который разветвлялся на три пути.

Элена ступила в чёрный овал проёма-люка, замечая на будущее, что здесь нужно поднимать ногу, чтобы не навернуться. Впереди был свет. Одним из трёх путей была хорошо освещённая комната, которая посещалась здешними рабочими наиболее часто. Левый проём вёл в помещение со свисающими с потолка кусками стекловаты и столом под ними. Правый же проём был самым жутким – в нём не было видно вообще ничего. Элена пожалела, что не взяла с собой фонарик.

Что-то гулко ухнуло. Элене вспомнился фильм “Титаник”, где корабль, разваливаясь и накреняясь после столкновения с айсбергом производил точно такие звуки – жуткие звуки огромной распадающейся конструкции. Авианосец пусть и не был сейчас посереди океана, всё же распадался, умирал год за годом. Потому каждая неокрашенная поверхность здесь была покрыта ржавчиной, а кое-где была пронизана дырами.

Элена прислушалась, прикидывая откуда происходил звук. Конечно трещать и гнуться здесь могло что угодно и где угодно. На корабле в час пик находились десятки, если не сотни, туристов. И сейчас, когда туристов здесь не было, по судну всё ещё ходили работники музея в своих голубых форменных рубашках. Значит, бояться было нечего – конструкция издавала звуки под своим весом или весом людей.

Шаг, ещё один и одна единственная лампа наконец добавила в сплошную черноту мутный из-за пыли круг жёлтого света. Показались зеркало и металлическая раковина под ним. В раковине лежали две лампочки и обрезок стекловаты. На месте крана зияла овальная дыра. Вокруг угадывались очертания таких же раковин, светильников с пустыми цоколями и крючков для полотенец.

Когда-то это помещение служило умывальной для десятков матросов. Сейчас их голосов здесь больше не было слышно, не было суеты, надежд, мечтаний. Не было запахов зубной пасты, крема для бритья. Воплощение былой воинской славы увядало, глубже оседало в ил. Сколько лиц Элена здесь перевидала – стены музея пестрели фотографиями матросов, пилотов и офицеров. Это были лица людей, которые давно умерли от ран или были убиты мгновенно. Некоторые, которым повезло, дожили до старости и умирали уже здесь, дома, на родной земле.

Бесчисленное множество людей рождались, хватались за жизнь, думали, что впереди их ждут годы и годы успеха, почёта и благосостояния, и однажды умирали, исчезали вместе со своими мечтаниями, будто их никогда не было на земле. Вот с этим-то было трудно ужиться. Осознавать молниеносность и хрупкость жизни, которая, как подтверждали история и этот корабль, была бесценной только для тебя и тех, кто тебя любит. Объединениям же людей, пусть даже они и создавались якобы для высшей цели – государства, партии, армии – до тебя не было никакого дела. Для них ты был кирпичиком в стене, которая должна была поддерживать всё ту же вековую ложь, нерушимую систему господства одних над другими. Для них ты был надоедливой букашкой, которая всё трепыхалась, всё требовала прав, достоинства, уважения к себе и своей жизни.

У Элены была Мег, а у Мег – Элена. Нужно было жить каждый день, дорожить каждым днём. Об этом говорили Элене здешние фотографии бравых мужчин и эта заброшенная тёмная комната, где они однажды умывались, брились, готовились к новому дню, который для кого-то стал последним.

Но как же здесь жарко, майка под рубашкой липла к телу. Нужно было двигаться дальше, посмотреть что скрывала тьма впереди. Под ногами хрустели песок и ржавчина. Значит, умывальная была реальностью, в этом Элена почти сомневалась, настолько жутко было сопоставлять прошлую жизнь этой комнаты с тем, что она видела перед собой теперь.

Элена засунула брошюру музея в задний карман шорт и взяла в руку одну из лампочек в раковине. Внезапно всё, что она перед собой видела – раковина и клочок пола под ногами – исчезли в черноте. “Что за чёрт?” – у Элены запрыгало сердце.

Вокруг была лишь тьма. Единственная лампа, освещающая умывальную, перегорела.

* * *

Елена
Иваново, Россия, 2005 год

“Ха, смотри-ка ты, перегорела.” – констатировал Дмитрий, стоя с велосипедом у решётки, которая отделяла теперь потемневший тамбур от пространства площадки.

– Я вечером новую вкручу. Наша очередь лампу менять. Заходи. – Елена распахнула дверь своей квартиры и вкатила велосипед в прихожую. – Свой вон там прислони. – она кивнула на стену в тамбуре с электрощитком.

Так и есть, Пашута должна была скоро родить. Она тут же бросилась к Елене и стала проситься на руки, чтобы добраться до сочувствия, до поддержки, до спасения.

Елена посерьезнела, погрузилась в себя. В лучшие времена она чувствовала себя в компании Дмитрия как рыба на берегу, сейчас же он был ей просто противен – со своей притворной любезностью и заботой. Конечно, он припёрся сюда не потому что по-настоящему хотел быть с Еленой или потому что она была ему интересна. Дмитрий проводил с девушкой чуть не всё её свободное время, чтобы закрепить за собой статус главного ухажёра – претендента на добычу – и чтобы, подобно камню, брошенному в речной поток, полностью изменить ход её дней, заполнить их собой и не позволить ей заполнить их чем-то другим.

Так и сегодня: Дмитрий увязался за Еленой во время обеденного перерыва, когда она неслась домой, чтобы проверить, не рожала ли Паша. После её полёта с кухонного окна, что-то в репродуктивной системе было повреждено и роды с тех пор были непредсказуемыми, тяжёлыми и кошка рожала по одному мёртвому котёнку.

Пятна тёмной крови на полу были повсюду – процесс начался. Бросаясь к кошке, Елена лихорадочно продумывала ситуацию. Роды начались и нужно было что-то делать. Нужно было оставаться здесь, чтобы помочь ей, но как быть с проклятой работой?

– Ну как она? – Дмитрий юлил подле, заглядывал через плечо.

– Рожать будет скоро.

– А-а. – протянул парень. – Но они же сами, вроде, рожают. Без посторонней помощи.

О полёте с кухонного окна Дмитрий не знал. А если и слышал эту историю, то, конечно, забыл. Это же – кошка. Сейчас он выказывал к ней интерес только потому, что Елена почему-то о ней пеклась.

Присутствие Дмитрия всё больше раздражало Елену. Мысленно она извлекала его, постороннее тело, из этой комнаты и из её жизни. Господи, как было бы здорово сейчас быть одной, помочь Паше, успокоить её, прижать её к себе, уверить, что всё будет хорошо. И всё бы было хорошо, потому что они – животное и человек – по-настоящему любили друг друга.

В шкафу на старом чемодане под висящей одеждой Елена постелила своё старое детское одеяльце, устраивая таким образом гнездо. Она не раз уже принимала у кошек роды – у Паши и её матери – и знала, как это происходит. Знала, что кошкам нужно укромное место. Бедняги в этом всегда одни, всегда гонимы, нежеланны, обруганы. А как кошке избежать беременности? Да никак. Они не заказывали своё тело таким, каким оно было, с органами, где против их воли зарождались и вынашивались новые существа, и избежать котов было невозможно. Елена знала об операции, которая предотвращала беременность, но не видя никакой инициативы со стороны родителей, сама что-то предпринять не решалась. Она также слышала истории, когда кто-то где-то находил мёртвых котят, и знала, что котят топили. То есть, люди не принимали никакого участия в кошачей жизни – в жизни своих питомцев – а лишь уничтожали живой результат. Так было принято, так происходило испокон веку.

Схваток ещё не было – Пашка могла ходить. Она тут же поняла, что происходит в шкафу, и запрыгнула в него. Здесь было лучше. Здесь, в темноте, они были одни – Дмитрий оставался снаружи.

– Всё будет хорошо. – Елена, стоя на коленях, с головой в шкафу, гладила кошку, поминутно целуя её в щёку, улавливая знакомый любимый запах.

Кошка успокаивалась, знала, что рядом был любящий человек, человек, на которого можно положиться, с которым легче. Её маленькое тело стало обмякать, расслабляться. Паша положила голову девушке на руку.

– Пашут, мне надо идти.

Про себя Елена ругалась. Она ненавидела, что в человеческой жизни всё что угодно отнимало время, кроме того, что тебе действительно важно, действительно дорого. Да и даже не работа Елену сейчас раздражала – она знала, что придёт домой уже через три-четыре часа – а то, что за спиной нависал Дмитрий.

Схваток по-прежнему не было. Елена положила кошке на живот руку. Живот не был огромным, внутри, скорее всего, был только один котёнок. Живот Елене не нравился. Он не был мягким и подвижным, как должен был быть. В нём ничего особенно не выпирало, не намекало на голову или зад. Елена чувствовала неладное, но делиться им было не с кем. Матери дома не было, а насколько Дмитрий был озабочен судьбой Паши, девушка знала. Поэтому-то его здесь присутствие ей было невыносимо. Точно также одна из бабушек Елены, та что жила в деревне, не любила когда во время дойки к корове подходили посторонние.

Снова и снова эта мысль, а точнее мечта, слегка, в едва уловимое касание, пролетала у Елены в голове – как было бы здорово не встречаться с Дмитрием, не видеться с ним вообще, ни по какому поводу. Знать его только, как парня с седьмого этажа на работе. Не давать ему права делить с ней ни её дни, ни даже часы. Полностью, раз и навсегда, очистить её жизнь от него.

Обеденный перерыв кончался, нужно было возвращаться на работу. Едва Елена двинулась, как кошка тут же открыла глаза и подняла голову.

– Пашут, я пошла. Я скоро вернусь. – Елена могла поклясться, что кошка её понимает.

Девушка поднялась с колен, голова немного кружилась. Нужно было перекусить хоть чем-то. На кухне Елена на скорую руку сделала бутерброды с сыром, предложила их Дмитрию, и они вдвоём уплели их за пару минут.

У входной двери наступало самое сложное – прощание с Пашутой. Как только Елена отошла от шкафа в своей комнате, где обустроила “гнездо”, кошка тут же выскочила из него и последовала за девушкой на кухню. Теперь она тёрлась в прихожей, всем своим видом показывая, что Елена нужна ей, что она не хочет, чтобы та уходила.

Елена молча открыла входную дверь – Дмитрий вышел первым. Девушка взялась за руль велосипеда и глянула на кошку. Паша была ей спутником жизни с пятнадцати лет, когда появилась на свет маленьким черно-белым склизким комочком. С тех пор, все эти годы, кошка ждала Елену дома, была домом.

Елена выкатила велосипед на площадку и, чтобы Паша не выскочила за ней, тут же, закрыла дверь.

 

error: Content is protected !!