“Параллель” – глава 2

Красный телефон


Элена медленно приходила в себя. Она по-прежнему была на ногах, то есть сознания не теряла, но сколько времени прошло с того момента, когда потухла лампа, сказать не могла. Это могла быть минута, а могла быть целая вечность. Теперь, когда вокруг была полнейшая тьма и мозг не получал визуальной информации, Элена была на грани паники. Жара, от которой можно было отмахнуться там, снаружи, прогуливаясь по открытой главной палубе, здесь в железном лабиринте, где не было ни дуновения, так сильно её охватила, что ей казалось, она вот-вот упадёт в обморок.

Элена всё ещё держала в руках лампочку – пальцами она чувствовала метал цоколя. Нащупав раковину, она опустила в неё лампу и медленно, вымеряя каждый шаг, стала пробираться назад, к освещённому проёму. Вот он, проём в коридор. Ступив ещё несколько шагов, Элена оказалась в комнате с креслами.

Словно не веря в счастливую развязку или всё ещё поражённая бессердечности времени, которое в конце концов съедало, уничтожало всё на свете, даже эти металлические листы и балки, Элена застыла посреди комнаты. Уйти отсюда не перепугавшись, не задумавшись, было невозможно. Время – конечность всего – здесь висело в воздухе.

На главную палубу Элена выбралась по служебной лестнице, которая вывела её на противоположную от спуска в кафе “Воительница” сторону корабля. Вокруг не было ни души. Лишь вдали, у истребителей, мелькали пара силуэтов. Музей должен был вот-вот закрыться. Элена ускорила шаг – ворота на колёсиках, что отделяли причал авианосца от причалов марины, закрывались ровно в шесть тридцать. Нужно было поторапливаться, в противном случае пришлось бы обходить по невыносимой жаре прилегающую территорию музея с экспозицией “Вьетнам” и здания курорта, частью которого была марина.

Оказавшись на улице под палящим солнцем и на воздухе с почти стопроцентной влажностью, Элена прибавила ходу – на солнце сгорал каждый обнажённый участок кожи, особенно щиколотки ног. Она быстро приближалась к воротам, а когда их миновала поравнялась с будкой продавщицы билетов. Женщина, что здесь работала, знала Элену и Мег и частенько с удовольствием с ними – иностранцами – заговаривала. Общаться с американцами было на удивление просто. С ними не приходилось ожидать притворной любезности и спрятанной подозрительности и напряжённости, как с канадцами. Американцы говорили то, что думали и чувствовали, и это мгновенно к ним располагало.

– Элена! Всё, значит, уходите? – слегка повысив голос, заговорила женщина в окне.

– Да, закрывают. – Элена приостановилась у будки. – А вы всё ещё здесь?

– Да вот, сейчас соберу свои вещи и пойду. У меня ведь целый чемоданчик.

Пару секунд спустя женщина уже стояла снаружи и не без гордости смотрела на свою чёрную сумку на колёсиках.

– Вот, – она кивнула на сумку, – у меня тут всё умещается: и вода, и обед, и туалетные принадлежности.

Женщина попрощалась с Эленой и двинулась прочь. Элена ещё какое-то время следила, как та удалялась вдоль авианосца по бесконечной бетонной полосе.

Конечно, никакой “Эленой” Елена не была. Так звали её здесь, в США и Канаде, потому что англоязычные люди не могли произнести мягкий звук “йе”, и красивое “Елена” превращалось в угловатое “Элена”. Елена подумывала представляться “Элен” или “Хеленой”, чтобы избежать “Элены”, но Мег её отговорила. Сама Мег любила настоящее русское имя и звала Елену просто – Леной.

Сейчас, когда на деревянных мостках, связывающих причалы марины, никого не было и когда никто не нарушал ход её мыслей, Элена смогла наконец задуматься о пережитом там, на корабле. Конечно, она могла просто перепугаться полной темноте, но даже страх не вызвал бы этих ощущений и эмоций. Это даже были не эмоции. Элена на самом деле видела свою квартиру и не была теперь уверена, что не перенеслась каким-то образом туда, к себе домой, не гладила Пашу, не мечтала отделаться от Димы. Почему всё это предстало перед ней, Елена не знала, но одно её по-настоящему перепугало, давало понять, что испытанное ею каким-то образом принимало свойство реальности – стоя там, у раковины, она чувствовала запах своего шкафа в Иваново и Паши, своей кошки, с которой рассталась двенадцать лет назад.

Даже если мать и наврала ей тогда, во время телефонного разговора несколько лет назад, когда они с Мег были по другую сторону Северной Америки, в Британской Колумбии, и Паша в действительности не умерла от “сердечного приступа”, сейчас кошка навряд ли была бы жива. Узнать правду было невозможно – мать делилась с Эленой только тем, что могло причинить дочери боль. Спросить у неё о чём-то, означало бы выказать ей свою необходимость, которая стала бы для матери лишь поводом побольнее ввернуть нож.

Никаких отношений с матерью у Элены более не было и быть не могло. Всё теперь было ясно и всё теперь порастало быльём. Ран больше не было. Двенадцать лет, за которые мать не произнесла ни звука, не выказала ни единого признака интереса к жизни дочери, беспокойства за неё, были полным и окончательным опровержением всяких надежд на возможность противного. И Элена была рада избавиться от этих надежд, которые, в конце концов, означали обыкновенный самообман.

Прожив большую часть своей жизни вместе с матерью, Элена только годы спустя и за тысячи километров от неё обнаружила, что мать была психопатом. Отношения с людьми для матери основывались не на любви, а на расчёте, манипуляции и субординации, когда те, кто был психологически слабее её, подчинялись ей, иногда даже этого не подозревая, и существовали для достижения её целей. Для всех же окружающих, для тех, кто не жил с ней под одной крышей, Ольга была душой компании и успешной, жизнерадостной женщиной, несмотря на потерю дочери и мужа. Только эти дочь и муж – Элена и её теперь покойный отец – да ещё неизвестно как погибшая кошка, могли рассказать какие на самом деле в семье были отношения и почему Элена однажды, ни с того ни с сего, бежала из дома и страны и выживала в море на протяжение целого года.

Мать не только изжила Элену из дома, где полное подчинение ей было единственным вариантом их взаимоотношений, но также сделала всё возможное, чтобы отнять у дочери тогда, после её побега к Мег, последнюю толику безопасности, хоть какой-то защищённости и опоры. Пятью месяцами позже, выходя в открытое Средиземное море вместе с Мег, Элена знала, что это мать обрекала её на этот сумасбродный переход и на возможную гибель. Ещё страшнее было осознавать, что мать это отлично понимала.

Элена миновала один причал марины за другим, приближаясь к последнему наружному причалу, где была пришвартована “Бодичея”, её с Мег парусная яхта. Домик офиса марины, который, как и мостки, стоял сваями в воде, увеличивался – Элене удалось успешно проскочить самый длинный отрезок мостков, не столкнувшись ни с одним американцем. Это было самым важным фактором для их с Мег выживания в большинстве американских марин, особенно здесь, в юго-восточных штатах – по возможности избегать всякого контакта с владельцами яхт и посетителями марины мужского пола. Для большинства из них, за редким исключением, женщины, особенно молодые, существовали на земле с одной единственной целью – им поклоняться и быть безмозглой беспомощной куклой, желательно с хорошо видимыми обширными женскими формами. Мойка яхты превращалась в игру в прятки, когда, чтобы не быть замеченной и избежать одних и тех же идиотских замечаний “Какая красивая. И яхта тоже.” или “Моя яхта – следующая”, Элена либо ныряла в яхту, либо претворялась, что не говорит по-английски. Иногда, когда подстраиваться ей надоедало, Элена отвечала самодурам что-нибудь “нелюбезное”. Тогда те, в зависимости от степени своей ущербности, либо в замешательстве исчезали, либо устраивали небольшой скандал с криками “Да она же волчица!” или “Она нам всю марину портит!”

Здесь, на наружном причале, который служил также волноломом, была видна только водная гладь. С одной его стороны простиралась бухта Чарльстона – устье нескольких рек, что впадали здесь в Атлантический океан – а с другой была марина с десятками пришвартованных яхт и катеров. Постоянно обдаваемый волнами, наружный причал постепенно покрывался зелёным наростом – микроскопическими водорослями – и, чтобы не подскользнуться, ходить по бетонным плитам приходилось с осторожностью.

Там, по другую сторону бухты, виднелась тонкая полоска берега, кое-какие возвышенности и ещё форт слева – времён здешней Гражданской войны. Всё это, наверное, было любимо кем-то, Элена точно не знала. Возможно, этот город с его особенностями, поворотами улиц, вертикальными акцентами был для кого-то родным. Кто-то, наверное, знал здесь каждый уголок и улицы и здания вызывали у него трогательные воспоминания.

Что такое любимый город, место, страна, которые ты называла бы “своими”, Элена теперь имела только отдалённое представление. Когда-то всё это у неё было, но теперь от прежнего дома в России её отделяли не столько километры дистанции, сколько время, которое изменило и её, и страну. Той России, которую знала Элена, больше не было, но она не могла не думать о ней, не вспоминать людей, которых там знала, места и события, которые её сформировали.

Годы проведённые в Канаде, после их с Мег путешествия, когда Элена существовала под терминами “беженка” и “иммигрант”, которыми никогда не хотела называться, так изменили её самоощущение в мире, что она не была уверена имеет ли право помнить Россию, быть ей благодарной, считать её Родиной. И, лишь когда слушала “Ой, туманы мои, растуманы”, хмелела, плакала и с чувством отвечала сама себе: “Конечно могу!” Теперь, когда после шести лет рассмотрения заявления Канада наконец отказала ей в гражданстве, Элена оправлялась, приходила в себя, позволяла воспоминаниям и эмоциям заполнять её без ограничений и снова возвращалась к себе настоящей, к той, кем стала годы назад, пересекая два моря и два океана – свободным человеком без страха и сомнений, когда она ни от кого не ждала милости, а радовалась жизни, просто потому что был новый восход и новый день.

В очередной раз бросая взгляд на противоположный берег, Элена снова вспоминала. Воспоминания тут же вызывали чувства – чувства, которые лучше было не испытывать сейчас, когда нужно было быть сильной. Однажды такая же точно водная гладь для Элены означала лишь радость, беззаботность детства. Это были Волга и Волгоград – её любимый город, где жила вся родня, бабушка и дедушка, а позже – один дедушка. Элена помнила запах песка, когда после купания на пляже, она с родителями ступала на кораблик, чтобы пересечь Волгу назад, в город, и надевала сандали на влажные ещё ноги. Кто бы мог подумать, что то, что однажды было для тебя настоящим, реальностью, могло вот так запросто испариться, превратиться в дым и даже причинять боль, потому что вернуться назад невозможно. Вернуться туда было невозможно не только потому, что время год за годом стёрло те мгновения, а потому что с опытом исчезали иллюзии детства. Мир поворачивался к тебе своей настоящей стороной.

* * *

От жизни в России у Элены осталось совсем немного. Что именно, она пыталась припомнить сейчас, когда спускалась по трапу вовнутрь яхты.

– Ну как там, снаружи? – Мег, сидела за своим ноутбуком в салоне. – Видела что-нибудь интересное?

– На корабле была, в том отсеке, что мы с тобой нашли.

Элена ступила в каюту, которая однажды была её и которая теперь, после того, как они с Мег продали дом и переехали на яхту окончательно, превратилась в чулан. В тёмном затхлом шкафу из всей одежды, с которой она приехала в Киев, оставались две пары джинсов, костюм, футболка и кофта. Пуховик за ненадобностью Елена отдала в магазин секонд-хенд в Виктории, а её симпатичный чёрный маленький чемодан, гнил теперь в Канаде, в сарае у знакомой Мег. Когда Элена позволяла себе растрогаться, вспомнить вещи, с которыми она бежала из дома и от которых позже избавилась за неимением места, и её вещи, которые остались дома, в Иваново, больше всего она сожалела о потере того чемодана. Он, содержавший однажды в себе всё, что оставалось у неё от жизни в России и с чем она начинала свою новую жизнь с Мег, валялся теперь в чужом сарае, в сырости, в темноте, будто, как и она, был изгнан, обречён на забвение.

Должно же было оставаться что-то ещё. Элена пересекла салон и ступила в носовую каюту. Когда-то, когда Мег только купила яхту, носовых кают было две. Теперь перегородки больше не было и две каюты превратились в одно помещение с двумя шкафами, диваном, койкой и огромным монитором, который крепился к закрытой навечно, более ненужной, одной из двух дверей.

Здесь думалось лучше. Элена забралась на койку. О своей фигурке матроса она знала – он всегда был на виду. Сейчас он сидел на кубике Рубика, на столе подле монитора. Бедняга пережил все их шторма и переделки на пути в Канаду. Тогда он, приклеенный, сидел на одном из приборов над навигационным столом в салоне, а теперь расслаблялся здесь – в “кабинете”.

Элена любила всевозможные сувениры и игрушки. В России она насобирала приличное их количество, привозя домой сувениры из поездок или покупая какую-нибудь симпатичную небольшую игрушку, особенно тогда, в детстве, в девяностые, когда всё ещё ценилось, не было дешёво или запросто доступно. Эта её коллекция всё ещё существовала – мать их не выбросила. Она как-то прислала Элене фотографию, на которой все они были расставлены на их кухонном столе, дома, в Иваново. Элена иногда, когда находила в себе храбрость, с болью в сердце разглядывала фотографию – да, это когда-то был её дом, её кухня и это были её любимые игрушки: утёнок Юстас, собачка Соня с длинными ушами, резиновый бульдог, которого она купила в старой, ещё не изменённой капитализмом, Москве, ослик на брелоке, которого она привезла из поездки по Волге. Мать посылала фотографию, рассчитывая вызвать у дочери именно это чувство – боль потери детства, дома, семьи, страны.

Прямо напротив Элены, на полке у иллюминатора, среди словарей, учебников русского и английского была заткнута её крошечная красная записная книжка с диснеевским Винни Пухом. Каким-то чудом книжка уцелела и отрывные её листочки всё ещё держались вместе. Элена купила её как раз для поездки в Киев, для своего побега. Для себя, в уме, она назвала список вещей, которые собиралась тогда взять с собой, “Chicken Run” в честь одноимённого мультфильма. В книжке же написала лишь нейтральное “взять”.

Элену вдруг осенило – так вот же, вот он список вещей, с которыми она уехала в Киев. Она взяла записную книжку. Первым по списку шло “подарки”. Элена улыбнулась своей мысли – в первую очередь она тогда думала, конечно, о Мег. Но тогда, в феврале 2006-ого, она ещё понятия не имела насколько сильно они с Мег полюбят друг друга, насколько их жизни сплетутся, сплавятся вместе. Затем шли: очки, одежда, фотоаппарат, фотографии (несколько фотографий из её жизни в России, которыми Элена хотела поделиться с Мег), карта московского метро, мишка, полотенце, мобильный телефон, паспорта, нитка с иголкой, английский словарь и расчёска. Из всего этого “в живых” оставались только очки, кое-какая одежда, паспорта и телефон.

Телефон был замечательным. Элена тогда выбрала его сама и тихонько его любила. Для неё он был потайной дверью в лучшую жизнь, в мечту. Сначала он помогал ей связываться с Натальей, а потом, когда в её жизни появилась Мег, стал для неё чуть ли не революционной листовкой, отображая на экране слова, присланные Мег. Никто никогда не говорил Элене подобных слов. Эта женщина, на другом конце света, была невероятной. Пусть даже на тот момент она никогда не видела Элену, Элена знала, что Мег писала то, что испытывала в действительности. Мег никогда, ни при каких обстоятельствах, не говорила фальши.

До телефона добраться было нелегко. Кроме четырёх небольших шкафов и нескольких полок, разбросанных по яхте тут и там, хранить добро на бывшей чартерной парусной яхте было негде. Потому пространство под койкой в носовой каюте, где во время перехода в Канаду хранились запасы провизии, превратилось в склад офисных принадлежностей, бумаги, настольных игр и прочего барахла, которое Элена с Мег время от времени прореживали, чтобы освободить место.

Десять минут спустя, которые Элена провела вниз головой, она держала в руках эту маленькую обтекаемую вещицу. Тогда, в середине нулевых, мобильные телефоны были небольшими, симпатичными, могли легко спрятаться в кармане или сумке и не совмещали в себе десятки функций.

Телефон не заряжался годами, потому Элена подключила его к розетке. Минуту спустя он подал признаки жизни – на экране показалось изображение заряжающейся батареи. Элена вздохнула с облегчением – телефон работал.

В памяти телефона хранилось аж сорок пять сообщений. Все они были от Мег. “Значит я их сохраняла.” Это было опрометчиво со стороны Элены, но теперь, годы спустя, эти послания были настоящей драгоценностью, письменным памятником зарождения их любви, их совместной жизни. Элена открывала одно сообщение за другим. Как нелегко их было тогда читать, разбирать латинские знаки, сокращения, одновременно пряча эти слова от других, от всего своего мира. Тогда, в России, и позже, когда она гуляла с Мег по Киеву, Элене казалось, что она проиграет борьбу с этим миром, что он разорвёт их с Мег объятия, вернёт её к единственной отведённой для неё жизни – жизни во лжи и заточении, и что она умрёт от горя, от разлуки с Мег.

– Пивка холодного не хочешь? – в каюту заглянула Мег. – Я себе открыла.

Элена глянула на небольшие настенные часы, что висели прямо над монитором. Было восемь вечера – пора было подтягиваться к холодильнику, приготовить их с Мег традиционный салат, поставить пиццу в духовку и налить себе рюмочку водки.

– Иду. – Элена улыбнулась.

Даже сейчас, когда они прожили вместе больше десяти лет, Элена, бывало, всматривалась в Мег, словно видела её в первый раз, прислушивалась к тому, как та произносит её имя – “Лена”. Для Элены это по-прежнему было чудом – они, действительно, были вместе и, значит, жизнь была прекрасна.

Когда салат был готов, Элена высунулась из сходного люка. Мимо марины ещё проносились пара-тройка катеров с бабаханьем музыки – американцы возвращались с прогулки или рыбалки. Солнце садилось за Чарльстоном, его шпили ясно вырисовывались на фоне золотого неба. Внутри яхты всё было готово к самому драгоценному для Элены действу – они с Мег садились ужинать и смотреть очередную серию их любимого британского телесериала.

Солнце село. Марина вместе с Чарльстоном постепенно блёкла, исчезала в темноте. Среди массивных моторных яхт, ухоженных и запущенных парусных яхт и лёгких катеров здесь была пришвартована одна особенная яхта. Однажды она соединила и с тех пор носила в себе двух женщин, которые, как и прежде, были готовы пойти на что угодно, чтобы быть вместе и распоряжаться каждым днём своей жизни.

 

error: Content is protected !!