“Параллель” – глава 5

Человек на балконе

Элена
Чарльстон, США, 2018 год

Даже троллейбусы в этом городе были особенными. Они были куда чище общественного транспорта в родном городе Элены и люди, что ехали в них были, кажется, более опрятными, более воспитанными. Поэтому, когда Элену кто-то пихнул, когда она в очередной раз ехала от железнодорожного вокзала к дому дедушки, она не могла в это поверить. Ведь здесь, в Волгограде, в транспорте не пихаются. Здесь, в этом сказочном городе, куда Элена с раннего детства приезжала летом с родителями повидать своих родственников, всё казалось волшебным, жарким, ароматным и любимым. Город этот был сказкой. Он был сказкой потому что был городом её детства и потому что здесь её любили.

Конечно, это был дедушка. Родной, тихий, скромный грузный дедушка. “Дедулькин… – думала про себя Элена – Дедуленька. Дед…” Это он всегда стоял на балконе и ждал. Ждал терпеливо, бессловесно, упорно. Он их любил – его дочь с мужем и их девочку, которая теперь, вырастая, изменялась, становилась застенчивой, нелюдимой.

Элена знала каждую остановку на пути к дому деда. Когда троллейбус подъехал к площади Ленина, у неё заскакало сердце. Но не больно, не неприятно, а волнительно и как-то основательно, когда знаешь, что мир хорош, что в нём всё справедливо, что ты любишь родного человека, любишь так, что готова бежать, нестись, задыхаться на ступеньках и ворваться в его квартиру, чтобы слиться с ним в объятиях и ничего не объяснять. Просто стоять и чувствовать его большое тело и щетинистую щёку.

Так они добирались до его дома каждый год. В августе, реже в июле, трое они – Элена и её родители – приезжали в Волгоград и останавливались у дедушки на квартире.

У деда было больное сердце. После нескольких инфарктов, Евгений едва ходил и едва поднимался на свой третий этаж, потому всякие прогулки по городу превращались для него в настоящее страдание, в болезненное испытание. День сменялся днём, за годом пролетал год. Евгений старел. Время и нездоровый образ жизни постепенно отнимали у деда жизнь. Медикаменты лишь продлевали её, продлевали боль.

Дед всё больше лежал на кровати, а когда собирался с силами, ходил по квартире, выполняя рутинную работу, убираясь и готовя еду себе, коту и своей второй жене. Развлечением Евгению служили телевизор и балкон. Это там, на балконе, дед по-настоящему жил. Там текла жизнь – внизу, под балконом шумел проспект Ленина и там были люди.

Евгений любил людей. Сам он об этом не думал, но любил их постоянно, ежедневно. Он наблюдал за ними с балкона и страдал вместе с ними и, если было чему, радовался. Прямо здесь, по правую руку, был спуск в метро и к переходу на другую сторону проспекта. Народ спешил на работу, к прохладной Волге, в музей-панараму Сталинградской битвы или в магазины. Были и приезжие, вроде его дочери с семьёй, которые приезжали посмотреть на Волгу, вдохнуть Родины, навестить родственников.

Евгений, сам того не подозревая, стал Добрым Духом этих мест. Он наблюдал за происходящим внизу, за уличным движением, за потоками людей, за выходившими из магазинов и не только переживал, но, когда случалась какая-то неприятность, пытался вмешаться, помочь. Так дед вызвал скорую, когда на его глазах в дерево, прямо напротив его дома, врезалась машина с молодой женщиной за рулём. Он вызвал скорую, когда увидел, как пьяный, и возможно больной, мужчина, которого прохожие упорно игнорировали, часами лежал на тротуаре, не получая никакой помощи. Дед внимательно следил за двумя тётками, которые с криками и швырянием товара боролись за клочок тротуара, где продавали остатки своего нехитрого скарба.

Соседи обращались к деду уважительно – “Евгений” или “Евгений Александрович”. Все они также старели, их квартиры пахли всё более затхло, но они хранили в себе и своём небольшом мирке – подъезде с его обитателями – атмосферу порядочности, человечности и поддержки. Все знали, что жизнь подходит к концу, и потому ценили друг друга как последнего соратника в бою, в котором должны были погибнуть.

Дед любил говорить про свою молодость, про те времена, когда он жил, любил, дерзал. Элена по неопытности не догадывалась, что Евгений вспоминал прожитое именно так, с пылом, даже с незванной слезой, потому что был несказанно одинок. Потому что кроме их троих – жена была не в счёт – поговорить ему было просто не с кем. Не с кем было поделиться не только болью настоящего, но даже воспоминаниями прошедших молодых лет.

А Евгений, как и все, однажды был молод. Жизнь простиралась перед ним, как бесконечная сельская дорога – со свежим ветерком, с летним дождём, с нивами по сторонам. Это была, кажется, бесконечная дорога, сулящая лишь восторг грядущих переживаний, любви, радости. Дед в юности проглотил медаль на спор, после войны пятнадцатилетним добывал уголь в Донецке, позже служил в Черноморском Флоте и только к зрелым тридцати обзавёлся семьёй. Но и тогда попадал в переделки – с готовностью дрался с задирами на улице, которые отметеливали его и его товарищей.

А теперь Евгений едва ходил. Элена чуть не наизусть помнила те несколько раз, когда видела его вне дома, на улице. Однажды она с родителями купалась на набережной Волги, а дедушка стоял поодаль и смотрел на них. Смотрел, поскольку никакого участия в забавах принять не мог – не мог спуститься к ним с набережной, не мог сесть на гальку и, конечно же, не смог бы плавать. Был ещё и тот день, когда Елена сопровождала деда в поликлинику, где он, как и все, должен был сидеть в коридоре и ждать – расходовать свои драгоценные удары сердца на ожидание. В кабинете ему выдали очередной рецепт на бесполезный, ничего не меняющий, препарат и они с Эленой медленно – быстро ходить дед просто не мог – пошли домой.

Возвращаясь домой, дед снимал с ног свои старомодные кожаные летние туфли в мелкую дырочку. Они стояли на коврике у порога. Элена смотрела на дедовы туфли и вместе с привязанностью к деду чувствовала что-то неприятное, какой-то комок в горле. По молодости лет она не осознавала конечности своей жизни, но, глядя на изношенные туфли деда, видела конечность его жизни. Смерть, пусть и медленно, но подползала к его двери и скоро должна была постучаться.

Любовь к деду зарождалась в Элене с муками. Любить она не умела – в её семье любви не было. Родители были вместе, потому что так было выгодно, они сосуществовали в симбиозе. Матери нужен был интеллигентный, образованный человек, который был бы достоин её и закрепил бы за ней положение замужней, счастливой и успешной во всех отношениях женщины. А отец, пусть и чувствовавший к Ольге что-то в молодости, в зрелости ценил в ней хороший заработок, относительные комфорт и благополучие, в котором он с ней жил, и её странную, основанную явно не на любви, привязанность к нему. Годы совместной жизни этот симбиоз укрепили, пока выбраться из него стало невозможно.

Уколы незнакомого ей состояния – любви – Элена ощущала, когда дед, во время их ежегодных к нему визитов, сидел с ней совсем рядом на диване и смотрел телевизор, по-детски внимательно слушая выпуск вечерних новостей или заинтригованный каким-нибудь фильмом. Его круглый живот и волосатая грудь были из-за жары, как всегда, обнажены. Невыносимый волгоградский зной иногда даже загонял деда в ванную, где он охлаждался сидя в прохладной воде. Именно тогда, когда она была рядом с дедом, вот так, без всяких разговоров, Элена всматривалась в его всё ещё красивое моложавое лицо, гладкие румяные щёки, смотрела не его тугой живот и дотрагивалась до него, чтобы почувствовать его – родного человека, с которым она виделась раз в году.

Сейчас, как и всегда, Элена с родителями сошла с троллейбуса. Деда, стоявшего на балконе, было хорошо видно с этой стороны проспекта, от остановки. Облокотившись на перила, он пристально смотрел на них троих, улавливал их движения, впитывал эти редкие и драгоценные мгновения, когда он был не один, когда с ним рядом были родные люди.

Элена, оставив родителей позади, бросилась перебегать проспект. Она представляла, как ворвётся к деду первой, как они с ним будут, пусть на мгновение, одни в прихожей, не потревоженные другими. Теперь-то она знает, что в её жизни есть чудо. И она не даст ему ускользнуть, исчезнуть. Она будет любить деда и скажет ему, что любит его, скажет, насколько он ей дорог.

Элена приближалась к арке, ведущей во двор. Проскочив арку, она увидела знакомые кирпичные стены, куцие деревца и дорогой низкий козырёк с тёмной дырой, что вела в подъезд. Оставалось лишь взбежать по лестнице на третий этаж и Элена, не останавливаясь, не пытаясь отдышаться, рванула вперёд. Грязный зелёный цвет стен был едва различим в темноте. Первый этаж, второй… Элена сделала ещё один поворот и взлетела по последнему пролёту. Её глаза впились в знакомую дверь с серой обивкой и белым овалом с номером “23”. “Деда, дед! – крикнула она, приближаясь к двери и втыкая палец в кнопку звонка. – Ну открывай же!”

Дверь приоткрылась, Элена тут же почувствовала знакомый запах дедовой квартиры. Небольшая вертикальная щель увеличилась – по другую сторону стоял Евгений в одних трусах и, как всегда в такие моменты, едва поднимал глаза, едва позволял выплеснуться эмоциям. Конечно, он тоже готов был кричать от радости, но лишь негромко, потупившись, чтобы спрятать слёзы, проговорил “Ну, здравствуй” и прижал Элену к своему крепкому телу так, что никаких слов было не нужно.

***

Что-то липкое было в глазах, что-то неприятное. Элена, всё ещё полусонная, тронула веки, и когда, поняла, что это был сон, слёз не останавливала. Они беззвучно скатывались по щеке на подушку.

Дед умер. Умер давно, много лет назад. Потеряв его так рано, задолго до своего взросления, обретения хоть какого-то мировоззрения, Элена так никогда по-настоящему не выслушала его, не поддержала его, не разделила хотя бы мало-мальски ни его страданий, ни радости. Только теперь, годы после его смерти, Элена обнаружила, что он был в её жизни настоящим даром, чудом. Чудом, которого она так никогда и не оценила, никогда не прирронулась к нему. Она ни разу не заглянула деду в глаза, ни разу тогда, живя с ним в одной стране, всего тысячу километров от него, не подняла трубку телефона, не написала письмо, не задумалась, каково ему жилось, какими были его дни. Любовь к деду пришла к ней слишком поздно, лишь после его смерти и деду уже никогда о ней не узнать. Теперь была лишь пустота, жестокая своей бесповоротностью реальность, где воскресить деда было невозможно, где деда не было и никогда больше не будет.

Сколько часов или минут оставалось до рассвета, Элена не знала. Приклеенные к низкому потолку каюты плоские фосфорные звезды ещё излучали свет – Мег заряжала их фонариком перед сном.

“Дедулькин…” – шептала Элена и вслушивалась в это слово, будто оно было заклинанием, будто могло воскресить деда.

Но деда рядом не было. В темноте каюты мерцали лишь бледно-зелёные созвездия.

 

error: Content is protected !!