“Параллель” – глава 7

Привет из Чарльстона

Элена
Чарльстон, США, 2018 год

Она пряталась среди остальных помещений судна, будто была, также как и они, частью обычной, повседневной жизни – корабельная тюрьма. Это были четыре клетки, отделённые от мира дверями-решётками выкрашенными в чёрный цвет. За ними, в темноте, проглядывали по три койки, одна над другой. Пространство каждой клетки было не больше четырёх квадратных метров. Здесь содержали либо настоящих преступников, либо тех матросов, лётчиков и офицеров, которых таковыми считало командование. Здесь, в кромешной темноте, заткнутые в щель словно тараканы, люди должны были сломаться, одуматься, подчиниться и в конце концов сказать те слова, которых от них ожидали, влиться в ту жизнь, которую для них приготовили другие – продолжать убивать и быть готовым умереть. Были также и те, кто совершал немыслимое – отказывались убивать. Тогда бедняга сидел в одной из вот этих щелей, возможно, закусывал губы, возможно, бил кулаком стену от ужаса и боли, которые проживал на этом корабле каждый день. Система называла его трусом и предателем и для него было уготовано самое жестокое наказание.

Именно о нём, этом неизвестном, который смел чувствовать и восставать, думала Элена, остановившись сейчас в этом небольшом коридорчике. Она пыталась представить во что он был одет, какая у него была стрижка и какую жизнь он жил до того, как оказался врагом государства, до того как оказался в камере. Должны же они были существовать – те, кто терпеть не мог войны, её бессмысленности, её лжи. Из сотен военнослужащих на этом корабле они, конечно, существовали. О их судьбах думать не хотелось. Их жизни, должно быть, скоро обрывались, а тех, кто выживал, дома ожидали общегражданский позор и суд. Таков был удел тех, кто отказывался лгать, ликовать вместе с толпой, быть винтиком жуткой машины, сложить свою жизнь ради неё и взять чужую.

Нужно было скорее отсюда уходить. Элена двинулась прочь, проходя коридорами, которые словно подземные ходы, вдруг выводили тебя в отсеки, котельные, лебёдочные и моторные помещения. Здесь, на минус третьей палубе – началом отсчёта для Элены была главная палуба-ангар – ориентироваться было особенно трудно. Как и где она соединялась с минус второй палубой, Элена уже не помнила, хоть и спустилась сюда только что, всего двадцать минут назад. Корабль был самым настоящим гигантским лабиринтом и здесь можно было бродить и искать выход целыми днями.

Вот она, ещё одна лестница, ведущая на минус второй уровень. Элена вздохнула с облегчением – потеряться здесь было проще простого. Как матросы находили выход во время пожаров или бомбёжек, представить было невозможно. С Эленой такое уже случалось. Однажды, блуждая по палубам – тогда они с Мег были на “Йорктоне” впервые – она чуть не теряла сознание от жары и поняла, что найти выход из лабиринтов переплетающихся коридоров и отсеков просто не сможет, сколько бы указателей “EXIT” здесь не было. Тогда она кое-как убедила себя не падать духом, продолжать двигаться и в конце концов, смеясь над своим собственным страхом, нашла Мег и вместе они выбрались на поверхность – на главную палубу, которую насквозь продувал ветер.

Было на корабле одно место, где на душе становилось хорошо. Это был главный камбуз с прилегающими обеденным залом, кладовками, хранилищами провизии и комнатой мясника. Центральная часть всего этого – сам камбуз, где повара готовили пищу для сотен людей – находилась меж двух коридоров и просматривалась насквозь. Всё это отлично воспроизводилось инсценировкой, где манекены, одетые в поваров, застыли в позах, будто накладывали на подносы еду, разбивали на сковородки яйца или резали ветчину. В то же время из динамиков раздавался гул голосов десятков матросов и грохот посуды.

Бывшему советскому ребёнку особенно трудно было пройти мимо линии раздачи, которая ломилась от кастрюлек и подносов с муляжами тостов, взболтанной, на американский манер, яичницы, спаржевой капусты, маринованных грибочков, маслин, ломтиков ветчины, отварного молодого картофеля, булочек и рыбного филе. В животе непременно урчало, а во рту собиралась слюна. Но это было ещё не всё, американцы кормили своих служивых ещё и десертом! Какое же всё было соблазнительное, пусть и не настоящее. На подносах были печенье, пироги с фруктовой начинкой и орехами, ломтики ананасов и, о боже, кексы! Завершением линии раздачи был армейский алюминиевый поднос с типичным обедом, которым, должно быть, кормили типичного американского военнослужащего – яичница, бекон, сосиски, блины, кекс и апельсин.

Здесь, в камбузе и хранилищах, где в ящиках лежали яркие бутафорские фрукты, а на полках стояли заманчивые консервные банки, так не хотелось думать о неприятном – о том, что здесь, на корабле, произошло с Эленой вчера и что не давало ей покоя. С этим нужно было что-то делать – забыть или действовать, ворошить, узнавать.

Узнавать было страшно, потому что ни квартиру, ни звонок объяснить было невозможно. Элена не верила в сверхъестественное и, конечно, ставила под сомнение собственные ощущения и даже рассудок. В американском телесериале пятидесятых годов “Зона сумрака” писатель-сценарист Род Серлинг исследовал как раз этот страх. Элене особенно запомнилась серия, где молодая женщина, пересекающая на автомобиле страну из северо-восточных штатов в Калифорнию, снова и снова видит на обочине одного и того же голосующего мужчину, который пытается её остановить. Ничто не может объяснить его постоянного появления, однако, мужчина оказывается на дороге снова и снова, изо дня в день. Как бы ни пыталась обогнать его, не замечать его, женщина знает, что это бесполезно – она навсегда поймана в этом колесе ужаса. Но ещё страшнее то, что она в нём совершенно одна – голосующего мужчину никто, кроме неё, не видит. Ей, как и зрителю, приходится выбирать из двух вероятностей: она либо повредилась рассудком, либо незнакомец существует в действительности и тогда… Ничего хорошего тогда несчастную женщину не ожидает.

Эта зона, пространство на корабле, где с Эленой происходили странные вещи, должна была простираться за пределы заброшенного кормового отсека. Только позже, когда вернулась на яхту, к Мег, когда задыхаясь рассказала ей, что слышала по телефону голос Димы, Элена сообразила, что сообщение пришло несколькими минутами после его звонка, когда она была уже десятки метров за пределами ржавых комнат. Что всё это означало и что доказывало, Элена не знала, но инстинктивно бродила теперь по кораблю, всматривалась в стены, коммуникации, экспонаты.

Где-то рядом, невидимая глазу, была эта граница, которая отделяла знакомый Элене мир от пространства, от “мешка”, где законы физики, кажется, не действовали и где произойти могло всё, что угодно. А, возможно, российская сим-карта была всё ещё действительна, номер по-прежнему был закреплён за Эленой, здесь, в США, в телекоммуникационной системе произошёл какой-то сбой и Дима в это самое время решил позвонить ей двенадцать лет после того, как она исчезла из его жизни. Конечно, были стены, от которых было не отмахнуться – стальная конструкция корабля, через которую никакой радиосигнал не должен был проникать. Это был логический тупик, как в той серии “Зоны сумрака” с незнакомцем на дороге. Никакого спасительного железного заключения сделать было невозможно, оставалось уживаться с реальностью.

Если у “мешка” действительно были границы, их стоило определить. Кто знает, возможно, это пространство сможет быть каким-то образом полезным, откроет какие-то двери, что-то непостижимое. Вместе со страхом Элена не могла также не испытывать восторг, влечение к этому феномену. Проходя одно помещение судна за другим, она то и дело поглядывала на экран своего телефона. Пиктограмма антенны была красной, рядом с ней не было столбиков – связи не было, телефон не подключался ни к какому оператору.

Элена шла от камбуза через обеденный зал – на экране всё по-прежнему. Поднявшись на один пролёт выше, с минус второго уровня на минус первый, Элена оказалась в лазарете. Здесь, кроме палаты с койками в два яруса, находились также канцелярия, операционные, кладовые медикаментов и кабинеты различных докторов. Всё это было самым настоящим судовым госпиталем. Элена снова глянула на телефон – сигнала не было.

Сзади, Элена слышала, подгоняли туристы. Нужно было свернуть в тупик, чтобы дать им пройти. Развернуться здесь, в судовых коридорах, рассчитанных на людей нормального телосложения, было невозможно и приходилось либо прибавлять хода, либо вот так куда-нибудь нырять, чтобы пропустить туристов-тяжеловесов вперёд себя. Слава богу, те ещё были недалёкими, их мало что интересовало, даже эта дорогостоящая экскурсия, и они, блуждая ленивым, скучным взглядом по комнатам лазарета, в конце концов благополучно исчезли. Продолжали доноситься лишь их голоса.

Пройдя в палату с койками, Элена опять глянула на телефон. На какую-то секунду она даже не поняла, что это значило – пиктограмма антенны стала зелёной, рядом с ней было три столбика. Телефон подсоединился к сети.

* * *

Елена
Иваново, Россия, 2005 год

Она изобрела этот рецепт сама и частенько его использовала. С курицей, как сегодня, этот соус отлично шёл. Всего-то и нужно было что смешать равные части кетчупа и майонеза. Елена любовно перемешала вилкой красную и белую горки. Спагетти и куриное бёдрышко лежали рядом. Оставалось развернуться, поставить тарелку на стол напротив маленького телевизора и насладиться ужином и фильмом. Была только одна загвоздка.

Елена так и продолжала стоять у кухонного гарнитура, будто бездействие делало её невидимой. Дима что-то говорил, но наконец почувствовал себя брошенным и, подойдя к ней сзади, приобнял её за плечи. Это было самым худшим – когда он подходил к ней вот так, сзади. В фильмах и на обложках любовных романов такая расстановка используется особенно часто – он сзади, она, замеревшая от трепета и вожделения, спереди. Елена терпеть этого не могла, но стояла на месте, недовольства не выказывала. Дима был её кавалером и должен был таковым оставаться, поэтому нужно было ломать себя, врать, выносить.

– Лен, ты не беспокойся, я есть не хочу. Честно.

– Да тут на всех хватит, смотри. – Елена кивнула на сковороду и протянула тарелку Дмитрию. – Садись, располагайся.

– А щитки можно завтра купить. Хочешь, съездим? На проспекте Ленина магазин есть.

– Давай съездим. А нужны они мне, эти щитки?

– А как же? Грязища везде.

Дима сел на отведённый ему стул, устроил тарелку напротив себя и глянул на Елену.

– Ты садись, я без тебя не начну.

Елена, конечно, помнила о фильме. Знала, что его будут показывать аж с прошлой недели. Готовилась к этому, представляла, как будет его смотреть и одновременно уминать что-нибудь, одна или в компании родителей. Возможно даже с рюмочкой. В холодильнике всегда стояла бутылка водки, а когда опустошалась, ей на смену скоро появлялась новая. Хорошо поесть и хорошо провести время в доме любили.

– По телевизору фильм идёт, – начала Елена. – уже, наверное, начался…

– Ммм? Что за фильм?

– “Не стреляйте в белых лебедей”.

– А-а. – Дима с удовольствием налегал на спагетти.

Елена переключила канал. Так и есть, Егор уже бегал по берегу в одних трусах – потерял мотор.

– А переключатель мы с тобой хороший выбрали.

– Какой переключатель?

– Ну как, я же тебя учил. Переключатель скоростей на велике.

Елена с тоской вспомнила тот июльский день, когда они вдвоём отправились в экспедицию в Москву, чтобы купить ей велосипед. Теперь велосипед либо занимал половину прихожей, либо, зимой, висел на стене в гараже.

А курица всё же была отменной. На любимой тарелке, кажется, всё было отменным. Елене нравились её жёлтые и оранжевые листья, переплетающиеся на кромке. Ещё были симпатичная сахарница и детский чайный набор из чашки и блюдца, что подарила ей подруга. Всё это, Елена надеялась, составляло ей дом, закрепляло её право на дом, на право здесь оставаться.

Как оказалась на коленях у Димы, Елена едва помнила. Тот каким-то непонятным образом всегда склонял её делать то, чего делать она не хотела. Или она сама не достаточно сопротивлялась, Елена уже не могла разобрать.

Дима смотрел на экран, а сам всё млел, всё улыбался – сейчас он, конечно, думал не о фильме. Обе его руки обхватили Елену, а та, неудобно устроившись у парня на коленях, пыталась сосредоточиться на фильме, уловить хоть что-то из такого прекрасного и важного, что он в себе нёс, чем был для неё раньше, в юности, когда она имела право принадлежать себе.

Весь этот лес, все эти люди, сам Егор, будто растворялись, уходили под ноги словно зыбучий песок, пока Елена была в объятиях Димы. Как бы ни старалась, она никак не могла сосредоточиться на фильме. К горлу подступал жуткий, необъяснимый комок. Елена стала раздражаться и, пытаясь утихомирить себя, лгать себе, что всё в порядке, раздражалась ещё больше.

– Ну Лен. – Дима заскучал и теперь игриво смотрел на Елену.

Это был плохой знак.

– Что?

– Когда фильм кончится? Может, в твою комнату пойдём?

– Это – первая серия. Их всего две.

– Ты, значит, и вторую хочешь посмотреть? Её сегодня показывают?

Минуту спустя Елена сидела в офисном кресле у стола в своей комнате. Дима сидел на диване. Развязка вечера была ясна – Дима, как всегда, собирался к ней ласкаться, а она, как всегда, собиралась поддаться.

Елена как могла оттягивала этот момент, когда она поднимется и сядет с ним рядом на диван. Должно же было быть что-то, что могло остановить её, что дало бы ей право остановиться, поступить иначе, разбить порядок вещей, эту неизменную линию решений и событий. Что-то должно было существовать. Но это что-то никак не появлялось, никак не расправляло плечей. Елена знала, что в ней этого не было. Она была бессильна бороться, бороться за себя она не умела.

– Лен, ну ты чё там сидишь? – Дима гладил в ногах Пашу. – Иди сюда.

– У меня новый диск есть. Коллекция песен Энни Леннокс. Послушать не хочешь?

– Ага. Ты диск поставь и садись со мной.

Заиграла музыка. Елена стояла у шкафа, заваражённая голубыми огоньками музыкального центра. Совсем рядом раздалось знакомое пиликанье. На полке засветился её маленький мобильный телефон – пришло новое сообщение.

Никаких сообщений Елена не ожидала, потому, заинтригованная, тут же взяла телефон.

– Танька что ли? – Дима терял терпение, вечер шёл не согласно его плану.

Елена пыталась читать сообщение. Она уже провалилась в другое измерение и едва слышала Дмитрия, поскольку инстинктивно почувствовала перемену, что-то волнительное. Что это всё значило, она едва понимала, но уже выхватывала главные и странные слова, которые не должны были появиться в её телефоне. Была какая-то Лена и какой-то Чарльстон. Танец есть такой, чарльстон, это Елена знала. “Научи чарльстон танцевать” – так пелось в песне.

Время истекало, Дима вот-вот должен был начать требовать к себе внимания. Для себя Елена уже решила, что не откроет этот секрет ни Дмитрию, ни кому-то другому. Там, в этом непонятном сообщении была её надежда, её спасение. Там, Елена почему-то знала, была её новая жизнь.

Елена вернула телефон на полку. Вокруг была её комната, а на диване напротив сидел Дима. Но Елена ничего не видела и не слышала. В её сознании сейчас были лишь слова из только что прочитанного сообщения:

“Это я, Лена. Посылаю себе сообщение-тест. Привет из Чарльстона.”

 

error: Content is protected !!