“Параллель” – глава 12

“My way”

Елена
Иваново, Россия, 2005

Елена ступила в тёплую воду. Какое же это было замечательное ощущение – когда твоя ступня, а затем и всё тело, погружались в ванную с тёплой водой. Здесь, за четырьмя стенами, было хорошо, здесь было безопасно. На час Елена выпадала из своего мира и исчезала в мире, о котором мечтала.

На стиральной машине, как всегда, стоял её маленький магнитофон, а на стуле под раковиной, прямо подле ванной, сидела Пашута. В такие моменты она строила умное, возвышенное выражение мордочки и чинно застывала вот так, словно копилка, с хвостиком обёрнутым вокруг себя, наблюдала, как Елена плескалась в воде.

Вот это, пожалуй, и было блаженство. На душе было спокойно. Рядом было любимое существо, из динамика слышался голос Синатры и можно было придумать, создать в воображении всё, что угодно. Когда Елена мечтала вот так, беспрепятственно, безгранично, возможно, кажется, было всё. Нужно было только отпустить себя, дать себе улететь, дать себе желать и забыть о том, чего хотели от тебя другие, что сковывало тебя каждый день, скукоживало изнутри.

У Синатры был удивительный голос. Что-то было в нём, какая-то сила. Этот голос, а с ним и мечтания, будто протаранивали какой-то ход, словно паровоз прочищал себе путь сквозь завалы снега. Голос лился, звал, даже требовал действий. Всё это было, конечно, о любви – догадаться было нетрудно. О любви в том числе и к жизни. Елена почувствовала, как в уголке глаза стала собираться слеза.

За что-то задевала песня, что-то бередила. Красота голоса, музыки открывала Елене прекрасное, намекала на какие-то возможности, на восторг жизни. Вокруг же, шагни она из ванной, были лишь её подчинение и страх. У Елены были дни, которые сливались в месяцы и пролетали мимо, но жизни у неё не было. Её жизнь проживали другие, те, кому она подчинялась. Её решения, на самом деле, были их решениями, её видение собственного будущего было их видением.

Может быть, всё изменится? Может быть, случится чудо и Елена каким-то образом останется свободной, никогда не выйдет замуж, никогда не станет матерью. С самой юности, когда ей было лет пятнадцать, Елена не хотела взрослеть, не хотела того, что неминуемо приближалось. Это была не только взрослая жизнь с присущей ей ответственностью, это был её пол – её проклятье. Пол не давал ей права на собственную жизнь, на выбор собственного пути. С самого детства все знали, в том числе и сама Елена, как сложится её жизнь. Это было где-то написано, заштамповано печатями и исчёркано подписями. Воспротивиться этому документу было нельзя. Противостояние, отличные от закона мнение и поступки, вели к полному изгнанию из общества, к жизни в одиночестве, в боли.

Даже Синатра пел об этом. Слова “my way”, Елена, конечно, понимала. Она любила английский. Любила иностранный язык как раз за ту свободу, которую он ей давал, за сокрытые горизонты, о которых намекал. Нужно было продолжать учить язык, продолжать читать ту книгу для чтения, что Елена купила и работала над ней с карандашом на удивление родителей. Пусть это была всего-навсего упрощённая, сокращённая версия приключенческого романа, она дарила Елене иностранные слова, которые, однажды складываясь вместе, открывали дверь в другой мир, в сомнение, в свободу. Эти слова уже не однажды помогли Елене дотронуться до внешнего мира – позволили ей общаться с иностранцами, когда она была в Петербурге и путешествовала на пароходе по Волге.

Тогда Елену потрясла эта женщина. Пусть она не делала ничего особенного – лишь стояла на палубе парохода, облокотившись о перила – для Елены она была невероятной. За всю свою жизнь Елена никогда не видела такой женщины – которая не жеманничала, которая была полностью в себе уверена и вела себя совершенно свободно, будто страха в ней не было вовсе, будто она не пыталась убедить окружающих, что была привлекательной, молодой, достойной внимания. На лице женщины не было никакой косметики, на ней были какие-то свободные, чуть ли не мятые, брюки и свитер. Волосы были коротко подстрижены. Женщина впивалась взглядом во всё, что видела с палубы и то и дело улыбалась своему спутнику, которого, как Елена позже узнала, звали Александром. Чтобы заговорить с ней и оказаться чуть ли не в другом измерении – где законы, кажется, были совсем иными – Елене всего-то и потребовалось что произнести “Do you want binoculars?” Это стало началом разговора, а разговор был началом знакомства.

Тем же вечером, когда Елена хмелела от приторного бальзама, которым иностранка угощала в своей каюте всех – переводчика Александра, Елену и её подругу – Елена поняла, что другая жизнь – жизнь когда женщина была хозяйкой своей судьбы, когда любила себя, не сомневалась в себе, а гордилась собой – была возможна. Эта женщина, забавная иностранка, которая тоже хмелела, хохотала и упивалась их разговором, была тому подтверждением. Она не просто путешествовала по миру, она делала это самостоятельно. Она была к тому же счастлива. Елена видела это в её свободной позе, в блеске глаз, в жажде, с которой она слушала других, рассказывала о себе, угощала всем, что у неё было, подливала бальзама и хотела, чтобы вечер не кончался, чтобы гости не уходили.

Елена была ошарашена её свободой, мечтала о такой же свободе, но несколько дней спустя, вернувшись домой, возвращалась в своё обычное состояние – скукоживалась, впускала в себя страх. Словно не родившаяся бабочка, Елена существовала в коконе, который давил каждый день, не давал дышать, чувствовать. И этот кокон никак не начинал трещать, распадаться. Выхода не было, был лишь тот закон, преступать который было нельзя. Любопытство, восторг, желание раскрыть свои возможности, дотянуться до неизвестного, которые Елена обнаружила в себе, познакомившись с иностранкой, постепенно, день за днём исчезали, были подавлены реальностью. Елена приходила к выводу, что для неё, россиянки, свободы не было. Свобода существовала только для них – избранных, счастливиц из-за рубежа.

Елена опустила голову в воду, волосы приятно колыхались от малейшего движения. Сейчас, когда её обволакивала тёплая вода, душевная боль несколько затмевалась, уходила на второй план. Ах, если бы можно было жить вот так, без боли, и дольше, если бы только этот покой мог остаться с тобой и там, за пределами ванной. Если бы только мир не причинял боли, не требовал, не ставил ультиматума: или ты живёшь так, как требуем мы, или жизни у тебя не будет.

Поддержки искать было негде, в своих мучениях Елена была совершенно одна. Наталья теперь жила своей жизнью. Да и она, также как и Елена, существовала словно загнанный зверь, постоянно пыталась найти выход, способ вывернуться из хватки, высвободиться. Иностранка с парохода давно уже была далеко, наверняка, была за пределами России. И даже Лена, из Чарльстона, теперь исчезала из жизни Елены. После того звонка их хрупкая связь разорвётся, окончится, едва зародившись.

Если бы незнакомка знала, чего Елене стоило устроить этот разговор, выкроить для него целый вечер, устроить так, чтобы она была одна и при том неслышима. Прощание с Димой на площади, где он ждал автобуса, как всегда продлилось почти полчаса и высосало из неё столько сил, столько энергии. Только когда он исчез внутри салона, когда автобус уезжал с площади, Елена смогла вздохнуть – вечер принадлежал ей.

В переулке, когда Елена трясущимися руками вынимала из сумки телефон, набирала номер и от волнения обшаривала глазами всё, что было перед ней – овраг с запущенными огородами и чахлыми частными домами – дозвониться она не смогла. “Абонент” был недоступен – после длинных гудков так ей ответил автоматический голос. Только дома, когда Елена позвонила в четвёртый раз, незнакомка подняла трубку, соединение установилось. Но именно дома говорить было опаснее всего, здесь Елена редко бывала одна.

Что же теперь? Что было не так? Почему незнакомку так возмутили слова Елены о её работе, учёбе и адресе. Почему она настаивала на том, что сама здесь жила? Никто здесь, в этой квартире, кроме семьи Елены никогда не жил. Только их трое – Елена, отец и мать. С самой постройки дома, с 1986 года. Елена перепугалась, никак не ожидала услышать такой гнев в голосе незнакомки и струсила, бросила трубку. Сказать в свою защиту ей было нечего. Если та была убеждена, что сама здесь жила, смысла в споре не было. Возможно это была какая-то ошибка, возможно, у неё было какое-то расстройство памяти, когда у человека рождались воспоминания никогда не произошедших событий.

“Конечно!” – Елена встала на ноги, вода стекала с её тела. Нужно ей написать, объясниться. Елена не делала ничего плохого, она просто испугалась.

Мать, лежа на диване, сквозь резное стекло двери видела, как дочь вышла из ванной, выключила в ней свет и прошла в свою комнату. Когда пять минут спустя Елена вошла в родительскую комнату, мать не придала значения этому временному отрезку – его не хватило бы ни на что серьёзное, о чём следовало бы знать. Слова же Елены уже летели, уже были в пути, пересекали пространство. Меняли ход её жизни.

error: Content is protected !!