“Параллель” – глава 13

Россиянка и канадка

Элена
Чарльстон, США, 2018

Страх всегда приходил по утрам и приходил он к ним обеим. Иногда, когда Элена или Мег просыпались посреди ночи, он приходил ещё и тогда. Они смотрели в темноту – каждая в одиночку – и в голову приходили только жуткие мысли, вероятное будущее, в котором ничего не менялось, а если и менялось, то к худшему. Пробуждаться по ночам было опасно.

Пережить утро было сложнее всего, пусть теперь почти всегда светило солнце. Но именно это солнце и прекрасный климат, когда всегда можно было быть легко одетой, и мучил Элену – нужно было использовать эту погоду, что-то делать с жизнью, что-то прекрасное, незабываемое. Но изменить то, что Элене так хотелось изменить – найти людей, место на земле, которые ты любила бы так, что сердце заходилось бы, которое было бы частью тебя – было нелегко. Элена подозревала, что получить это заново, во второй раз, было невозможно. Привязанность, драгоценные, настоящие отношения с людьми, которых ты понимаешь с полуслова и делишь с ними так много, с неба не падали, их нельзя было заказать по почте, зародить их в себе, выдавить из себя. Чувство единения с местом, с людьми, с культурой, историей было невозможно сфабриковать, заставить возникнуть. Они появлялись независимо от тебя, существовали с самого детства, с самых первых впечатлений, с первых людей в твоей жизни. Потеряв всё это, человек, словно дерево, вырывался с корнем, рождался на свет заново, только уже без поддержки, без Родины и без любви. Так, потерянной, словно космонавт отсоединившийся от корабля и дрейфующий в открытом космосе, ощущала себя Элена каждый день, каждое утро, когда тщетно пыталась найти в себе к окружающему её теперь миру то, чего в ней не было.

Одно притупляло эту боль в Элене, подтверждало, что потеря была неизбежной и не зависела от неё – то, что дела в России не улучшались. Страна, которая когда-то была Элене домом, благополучно катилась в бездну. Надежды и перспективы на светлое будущее, которые существовали в начале девяностых, теперь основательно улетучивались. Надежд почти не оставалось, страна медленно, но верно сходила с ума, опускалась всё глубже во тьму, теряла последние крохи того прекрасного, что когда-то в ней, в её людях, существовало. Оставались лишь привычные страх, подозрительность и готовность навредить, причинить боль. То, что на верхушке всего этого восседал император-маньяк лишь венчало закономерное течение вещей.

Нет, нет, не всё было плохо. Даже наоборот – всё было прекрасно. С головой под одеялом Элена слышала, как Мег готовила себе кофе – эспрессо, в котором было столько вкуса. У них была яхта. Яхта! Корабль, судно – дом, который мог оказаться где угодно на земле. Это было немало! Это была свобода. У Елены также была любовь. И эта любовь не была лишь словом, которым люди бездумно бросались, которое в низкопробных фильмах произносилось лишь во время постельных сцен. Любовь Элены была даже не чувством, а самоощущением, уверенностью в себе. А значит, всё остальное можно было преодолеть, выстоять, потому что был фундамент, монолит, самое прекрасное на земле – любовь к миру, к невероятному человеку, к жизни. Всё это Элена узнала как раз тогда, отсоединившись от космического корабля, оказавшись один на один с бездной, с пустотой – в 2006 году, когда они с Мег пересекали моря и океаны, искали способ быть вместе, искали место на земле для их маленькой семьи.

Двенадцать лет спустя Мег с Эленой продолжали делать то же самое. Элене казалось, что этот их побег, их странствие, их морская жизнь, когда высшей ценностью для них были безопасная бухта, спокойное море и люди на берегу, которые не желали им с Мег зла, никогда не окончится и будет их жизнью до конца их дней. Была ли такая вероятность будущего жуткой или к ней стоило относится спокойно, Элена не была уверена. Одно она знала точно – она узнала это как раз в море, во время штормов, когда никто и ничто не приходил им на помощь и когда никому не было до них дела – у неё была жизнь и ничто, никакие обстоятельства не могли умалить её драгоценность.

Все эти покрытые ими мили, якорные стоянки, страны на пути всплывали в памяти сами собой. Для Элены их текущее странствие, когда они с Мег покинули Канаду, вышли из пролива Хуан да Фука и взяли курс на юг, началось с китов. Все хотели увидеть китов, о них писали в книгах, к местам их размножения и кормления вывозили туристов на катерах. Для Элены же киты были лишь частью стихии, которая могла их с Мег уничтожить. В тот самый первый раз она увидела их далеко, километры вдали, когда они взмывали ввысь и падали назад в воду. Элену это зрелище не особенно впечатлило, не вызвало никакого восторга, никакой радости. Всё, чего она желала тогда, когда их с Мег терзал океан и холод в нескольких километрах от берега штата Вашингтон, это оказаться на земле, в тепле, знать, что выходить в море не надо, проспать несколько дней и проснуться там, где ей были рады, где её ждали.

Поворот вокруг мыса Консепшен и последующие несколько дней на пути к Лос-Анджелесу были сказкой. Перемена в погоде была ошеломляющей. Элена снова видела курчавые белые облака – полоса сплошного промозглого тумана оставалась в океане, тянулась дальше, к югу. Синие небо Калифорнии было незабываемо и так и оставалось в тебе теплом навсегда, никогда не уходило из памяти. Где бы Элена не оказывалась, от воспоминаний их с Мег приключений в калифорнийских пустынях и горных массивах, на душе становилось хорошо.

Было также мексиканское побережье – промозглое и прохладное в Тихом океане и раскалённое и сухое в море Кортеза. Были стада морских котиков на каменистых пляжах острова Седрос. Одна из самок рожала детёныша прямо тогда, когда Элена с Мег бросили якорь близ пляжа, чтобы провести здесь ночь. Котики были рядом, всего в ста метрах от Элены. Она слышала их рык, видела их светло-коричневые лоснящиеся тела и не могла поверить, что это не был документальный фильм, что она действительно была сейчас на этом острове, наблюдала за его жизнью. А вокруг не было ни единого человека. Живой мир не потревоженный человеком, к счастью ещё существовал кое-где на планете, боролся за жизнь каждый день.

Много миль к югу, когда по левую руку, на востоке, где-то миновали Мексика, Гондурас и Никарагуа, когда вода становилась теплее, им с Мег встречались морские черепахи. На бесконечной синей водной глади вдруг появлялось это небольшое зеленоватое существо. Было трудно представить как черепаха могла выживать в этой бездне, чем питалась, как отдыхала, как избегала хищников, болтаясь вот так, на поверхности, совершенно беззащитная. Черепаха поднимала голову, замечала яхту и продолжала свой путь – уверенная, без всяких сомнений, без страха. Не любить её, их всех, каждое живое существо встреченное на пути, было не возможно. Все они: животные, птицы, даже сама океанская гладь были чудом, драгоценностью. Узнав их, оставаться равнодушной было невозможно, они становились частью тебя.

Измотанные многодневным переходом из Сан-Диего, Элена с Мег наконец снова видели землю – во второй раз проходили панамским каналом. Теперь они шли в обратном направлении – с запада на восток, перебирались из Тихого океана в Карибское море. Оказавшись снова в море, по пути к Флориде, Элена с Мег неделю бились с сильным восточным ветром, обогнули Кубу и уже на подступах к Чарльстону чувствовали каким влажным становился воздух. Городу, судя по фотографиям и описаниям, было несколько сот лет, там была история, старинные здания, связь с Европой – с домом. Там, в Южной Каролине было тепло, и там Элена с Мег решили остановиться, ступить на землю, оказаться среди людей и стать на время беззаботными туристами, когда можно было бродить бездумно по улицам, охать от красоты какого-нибудь здания и отвлечься от собственных сомнений и страхов.

Конечно, они ещё и ждали, как ждали все эти шесть лет после выхода в море из Британской Колумбии. Ждали милости свыше, кости, брошенной им хозяином – теми, кто решал ход чужих жизней. Теперь ждать было нечего, в гражданстве, в равенстве с Мег Элене было отказано. Элена быстро составила себе портрет этого сытого, раздавшегося в талии сноба, который сочинял письмо-отказ. Для него это “дело” – их с Мег жизнь, необходимость в безопасности, в юридически закреплённом праве быть вместе – было тягостной, скучной бумажкой, благополучием лишь ещё одного чужака, который дерзал занимать его место под солнцем, рвался пользоваться теми же правами и свободами, что и он, чиновник – в кресле, с многотысячным жалованием и членством в гольф-клубе.

Ожиданию, как и надеждам на обещанную кость, пришёл конец. Элена с Мег снова дышали полной грудью, потому что более не ждали ни от кого милости. Милости не предвиделось и милости им было не нужно. Так, без гражданства в одной и той же стране, без защищённости и гарантии того, что их не разлучат, которое оно им давало бы, Элена с Мег продолжали идти вперёд и оставались как прежде – россиянкой и канадкой, полюбившими друг друга двенадцать лет назад.

* * *

Мег остановилась у ограждения и поставила пакеты на траву: “Конечно, поговори с ней снова. Может, узнаешь, кто тебя разыгрывает.” Она перебралась через две перекладины забора, подняла пакеты и направилась к едва видневшейся в сумраке дорожке. Элена сделала то же самое. Обе они, по бумажному пакету в каждой руке, двинулись пересекать поле для гольфа.

Вокруг не было ни души. Темнело и на тротуарах, близ гольф-клуба и прилегающего через дорогу квартирного здания исчезали последние редкие прохожие – бегуны от инфаркта или прогуливающие собак. Других типов прохожих в здешних местах не было.

Воздух влажнел, будто впитывал воду. Дышать становилось труднее. Это огромное пространство, подстриженное теперь под поле для гольфа однажды было лесом, но лес срубили, а земля отошла тому, кто платил подороже. То, что могло оставаться лесом или служить парком, дарить радость, обучать, дарило сомнительную радость лишь избранным – членам гольф-клуба. Так было заведено. Это был капитализм, жизнь и устой, о котором мечтал почти каждый на планете. Как утверждали некоторые “экономисты-мыслители”: в мире господствует жадность и в этом нет ничего плохого.

Всё же кое-что выживало на поле для гольфа. Тут и там виднелись белые вертикальные палочки – цапли с их длинными шеями. Слышался иногда напев какой-нибудь птички в кустах, по ночам в местных болотах неистово квакали лягушки. А сейчас, вечером, зажигались светлячки, которых ни Элена, ни Мег прежде не видели. Обе они замирали, вглядываясь в яркую голубую точку, следили как она двигалась, светилась. Были здесь и черепахи, которых они с Мег любили спасать – возвращали их в чащу или пруд, когда те забирались слишком далеко в поле, где их могли покалечить или убить игроки в гольф. Водились тут и аллигаторы. Элене пришлось подпрыгнуть и замахать руками, чтобы убедиться, что это действительно был аллигатор, а не бревно. Только тогда небольшой аллигатор проявил себя – дёрнулся в сторону и исчез под водой. Поле для гольфа кишело жизнью, нужно было только её заметить и Элена с Мег, конечно, замечали.

Узкая дорожка, предназначенная для машин для гольфа, виляла туда-сюда, огибая то водоём, то дерево. Впереди сгустившуюся темноту раздирал ряд ярких огней. Это была площадка, где, будь то день или ночь, гольфисты практиковались в ударе по мячу, закидывая его к чёрту на кулички, за десятки метров. Такие мячи стоили, каждый, два-три доллара. Ударив по мячу и закинув его в даль, откуда тебе его никогда не вернуть, ты выкидывал эти два доллара. Понять это было трудно. Как было трудно понять, зачем кто-то платил тысячи долларов за членство в таком клубе, какую такую неимоверную радость могло приносить хождение по голому безжизненному полю, пусть даже и ходил ты по нему в специальной одежде и таскал с собой всевозможные клюшки. Элена с Мег, конечно, догадывались зачем – чтобы тебя видели здесь, чтобы знали, что ты мог позволить себе потратить баснословные деньги на нечто пустое, никому не нужное, на образ, видимость без сути и без смысла. Эта видимость достатка и становилась высшей целью, смыслом жизни.

Гигантские огни приближались. Элена с Мег прятались в тени аллеи, что окаймляла площадку-стрельбище. Находиться здесь посторонним – тем, кто не был членом клуба – не разрешалось. Но поле для гольфа занимало гектары, тянулось на километры и лежало как раз между курортом с мариной и тем районом, куда Элена с Мег отправлялись за покупками. В бумажных пакетах, которые они бережно несли, потели четыре замороженные пиццы, помидоры-черри, любимые Мег перцы чили, салат и, конечно, пиво. Обе они уже предвкушали вечер, видели перед собой накрытый стол, слышали шипение пива. Слюна во рту собиралась сама.

– Странно, что запрещающий знак ещё не воткнули. – Елена огибала свежую лужу в траве.

Обе они смеялись над этой шуткой, вспоминали её каждый раз, когда, как сейчас, их силуэты хорошо просматривались на открытой местности. Запрещающий знак отображал бы как раз это – перечёркнутые красной линией силуэты двух женщин с сумками в руках. Но шутка была отражением весьма печальной реальности. Мало того, что Элена с Мег были в округе – не исключено, на многие километры – единственными пешеходами – людьми, которые передвигались по городу на своих двоих, а не на машине – они также несли купленную еду за многие километры, ближе продовольственного магазина просто не было и никакого регулярного общественного транспорта здесь не было. А здесь, на поле для гольфа, местные обыватели не почтили бы их ещё и за то, что они, с сумками полными еды, смели пересекать их пространство, за право находиться на котором они платили немалые деньги. Потому-то Элена с Мег и отправлялись в поход за едой ближе к закату – так было меньше шансов быть увиденными, застуканными, выдворенными с поля. Ведь и легенда о том, что они были заплутавшими туристами, не помогла бы – четыре бумажных пакета с именем магазина “Торговец Джо” выдавали их с головой.

Северная Америка, будь то Канада или США, была странным миром. Элена с Мег думали об этом сейчас, когда прятались в темноте на поле для гольфа, и когда объясняли кассирам в магазине, что они действительно несли продукты аж до самой марины на Патриотс Поинт. И несли их, не потому что водительские права у них отобрали за вождение в нетрезвом виде, а потому что машины у них просто не было. Такие маленькие нюансы и более серьёзные несостыковки со здешним мироустройством шептали, подсказывали, указывали путь, толкали вперёд.

У Чарльстона, у Южной Каролины, пусть и было своё очарование – здесь была хоть какая-то история и здесь можно было носить шорты круглый год – но и они были частью всё того же образа жизни, поглощающей, не отпускающей тебя нигде автомобильно-потребительской диктатуры. Если ты не покупал новые товары, потому что старые ещё были целы, если у тебя не было дома, который ты мог набить барахлом, не было ребёнка – лучше трёх – которому нужно было образование, если ты не покупал страховку, потому что у тебя было отменное здоровье, и не было машины, которую нужно было привезти на станцию техобслуживания, ты был бесполезен как социальная единица – на тебе невозможно было заработать денег, ты не был потребителем.

Спасения не было нигде, бежать было некуда – окружающий мир по радио, по телевидению, через уже заражённых потребителей-зомби, кричал, требовал, чтобы ты платил, страховал, не упускал эту отличную скидку, голосовал за эту говорящую голову в телевизоре, покупал именно эту машину или телефон, пил именно это пиво. И только так, расставшись со своими деньгами и став безмозглым, ты становился полноценным членом общества. Каждый твой шаг и каждая твоя минута превращались в прибыль для невидимой армии дельцов и магнатов, которым ты с готовностью отдавал свою жизнь, потому что не видел вокруг никакой альтернативы. Альтернатива успешно искоренялась. И концу своей жизни ты, несчастный, скопивший гору ненужного барахла и не испытавший ничего, что заставило бы тебя по-настоящему смеяться или плакать, был по-прежнему уверен, что каждый твой шаг, каждый твой выбор, был сделан тобою самим.

Хорошо что было море, горизонт там вдали, на востоке, и их с Мег яхта – “Бодичея”. Никаких ответов искать было не нужно, можно было просто жить, наслаждаться жизнью, вот этим вечерним воздухом, видеть Мег, ступающую так близко.

Гигантские фонари остались позади, Элена с Мег пересекли стоянку гольф-клуба и шли теперь дорогой, которая должна была вывести их к курорту. Эту местность – с лесом по обе стороны дороги, где, когда выпадала счастливая минута, можно было не услышать и не увидеть ни единой машины – Элена особенно любила. Здесь был почти лес, здесь можно было, пусть на минутку, побыть наедине с собой. Здесь было хорошо. Особенно когда после ливня всё здесь оживало, трещало цикадами, пело птицами, жужжало пчёлами. Сейчас всё это успокаивалось на ночь.

В небе, прямо над дорогой, зависла луна, по обочинам высились одинокие силуэты пальм. Мег как всегда шла дорогой, а Элена – напрямик, по траве, пусть и сырой. Так было приятно, так можно было представить себя где угодно – дома, в России, на даче… Елена пыталась отогнать эти мысли – мечтать о России было нереалистично и больно. Той России, которую она однажды знала, больше не было. Да и сама она не была уверена, что решится, захочет когда-нибудь туда вернуться. Перемены, что произошли в ней за эти годы были слишком фундаментальными, слишком бесповоротными. С такими в себе переменами, Элена чувствовала, ужиться в современной России она больше не сможет. Лгать, меняться для других она теперь не могла. Узнав однажды свободу, испытав жизнь без лжи, жить иначе становилось невозможно.

Мег молчала, наверняка, считала последние метры до марины. Дистанция была немаленькой – четыре километра до магазина и четыре обратно. У Элены самой заныла поясница.

– Эй, чумичка, – Элена, бывало, вворачивала в их разговор русские слова. Слова “чумичка” и “сволочь” Мег особенно любила. – Ну я ей тогда отвечу, поговорю с ней снова. Ты со мной не пойдёшь? В живую её услышишь.

– Конечно пойду! – кричала Мег через канаву. – Мне будет очень интересно.

 

error: Content is protected !!